verses

[borkhers]

***

Русская княжна в Берлине под бомбами англичан
тащит кошелку с едой какой-никакой:
десять картофелин, гнилой капустный кочан,
кофе-эрзац, пакет с желтоватой мукой.

Близко-близко уже ее народ-исполин
сапогами топает, кричит: На Берлин! На Берлин!
Наливает сто грамм, поминает однополчан.

Тянет руку русский народ к русской княжне
и к мужу ее, очкарику, немцу в кашне;
к последним царским пятеркам-червонцам в мошне.

Штатский хлюпик! А раньше любило ее
стройное подтянутое зверье-офицерье,
кружило в танце, крошило пальцами шоколад,
говорило слова: москва-ленинград-сталинград...
А она смеялась и плакала невпопад.

Вот схватят девочку и посадят в мешок,
взвалят на спину и унесут туда, где золотой петушок
сидит на железном дереве, где родовое гнездо,
где после уже не будет, как было до.

Гудит сирена тревогу. Опять налет. Прожектора.
Народ-исполин размахивает руками, кричит: Ура!
Стреляет из пушек, танки толкает вперед.

Что хуже, ее Берлин или ее народ?
ее русский народ? ее немецкий почти советский Берлин?

Княжна идет и слышит, как воет сирена среди руин.