![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Из Звиада Ратиани
Реквием для живых
В чём провинились мы,
прокладывая путь солнцу к холодному дому?
Наша правда пошатнулась.
Наши подружки перекрасили волосы в ядовитые цвета.
Люльки времён нашего детства
сожгли на безлюдных улицах
замерзшие солдаты,
а родину, как любимую вещь, вложили в карман умершему отцу
и похоронили вместе с ним.
Отец был безумцем.
Я сидел в прохладном кафе в чужом городе.
С соседнего столика передали
неразборчивым почерком написанный стих,
я мимикой и жестами дал понять,
что их язык для меня чужой.
В углу кафе одиноко сидел мальчишка,
с насмешкой разглядывая меня.
В чём провинились мы,
когда перелезли тайком
через колючую проволоку
и забрели на запретное поле,
чтоб сорвать два-три тёплых цветка
просто так, на всякий случай.
Я стоял у реки в чужом городе,
а на мосту, на перилах, стоял мальчишка,
и зря я кричал: не смей, ты не умеешь плавать...
Он врезался в мутную воду,
и почему-то вода не промолвила ни единого всплеска,
а потом еще долго и напрасно смотрел я
на бурые волны.
В чём провинились мы,
когда, целуясь, не удержали любовь
и позволили ей покончить с собой.
Ну а грех ощутили позже,
когда бессмысленно смотрели
на разбросанные по белой простыне,
как стебли сорванных цветов,
тонкие ноги,
и на оставшееся приоткрытым, как глаз мертвеца,
лоно, Ад.
Я лежал в гостинице в чужом городе
и думал о друге, над которым смеялись.
В прокуренном зале он, почти рыдая, читал
стихи, посвященные любимой женщине,
а мы сидели в последном ряду
и задыхались от смеха.
Позднее он умер, друг,
умер лишь он, всего лишь.
В чём провинились мы,
когда веровали во всё,
чего не могли ощутить?
Мы верили во всё,
лишенное запаха, вкуса,
во все, что не было родиной,
зимой ли, летом ли, трясли бесплодное дерево,
трясли,
трясли,
но какие там яблоки, даже мертвые птицы не падали с веток.
В чём провинились мы?
Мы всего лишь обманывали сами себя,
когда на жизнь клеветали.
Может, у нас и не замышляли худого.
Может, мы помышляли о славе,
чтоб ее сияющей пылью
великодушно осыпать плечи родины,
но это после, конечно же, после смерти.
Человек может быть злым – вот и все, чему нас учили,
и вытолкнули сюда, в жизнь,
которая оказалась проще предостережений,
но куда сложнее, чем нам казалось.
Человек может быть и добрым – сказал я сыну
и, когда он посмотрел с удивлением, я подмигнул ему.
Человек может быть, повторил, может быть, человек.
В чем провинились мы,
когда с ревом присоединились к воинам-призракам,
которые раздали нам всем по факелу
и всю ночь вдалбливали в нас странные слова –
родина полагает,
родине кажется,
родина слышит....
Всю ночь гремел микрофон,
покачивалась площадь,
трескались стены.
Победа или смерть –
рыдали младенцы
из заколоченных окон роддома,
и эхом неслось в коридорах:
смерть... смерть...
Зачем,
спрашивал я
в прохладной церкви в чужом городе,
зачем
такие крайности,
как Рай и Ад,
могут ли они чередоваться
или сливаться в одно? -
спрашивал я
в прохладной церкви в чужом городе,
где стоял маленький гробик,
и я догадывался, кто в нем лежит.
Неужели я только Ад заслужил?
Тем более, неужели только Рай?
Зачем,
спрашивал я, такие крайности,
жизнь и смерть,
могут ли они чередоваться
или сливаться в одно? -
спрашивал я
в прохладной церкви в чужом городе;
увы, я не помнил ни одной молитвы
и на иконах, увы, ни узнавал никого,
а в гробике вместо другого лежал мальчишка,
может, вместо меня...
Как досадно...
В чём провинились мы,
когда со страхом улыбались в лицо престарелым царям,
уверяя, что они рождены под счастливой звездой,
напоминая им, какой щедрой оказалась их жизнь:
их сыновья-вампиры геройски погибли,
дочери своевременно скурвились,
их бизнес –
госпиталь под открытым небом
и кладбище, взятое в аренду, процветают поныне; их пальцы
даже сейчас, в подгнившей старости, считают секунды
быстрее, чем деньги.
Величественные, дряхлые цари...
отпаривавшие сухие стопы в горячей воде
и хныкавшие,
когда мы подстригали трясущимися руками
вросшие ногти.
Чужого города кладбище, чужие люди. И я среди них,
подпрыгиваю, стараясь хоть мельком взглянуть
на мертвого мальчика, пока гроб не закрыли, и заодно успеть увидеть
его - мою мать,
пока ветер смерти, веющий от белого воротника,
не сорвет черный платок с ее головы,
если вообще сорвет...
В чем провинились мы,
прокладывая путь к солнцу нашим земерзшим сердцам?
Наша правда пошатнулась.
Наши подружки перекрасили волосы в ядовитые цвета.
Бумажки с нашими детскими стихами
отдали бальзамировщице -
вложить их в раны умершего,
умерший был безумцем, и мы ему в карман
вложили родину, но мать так и не отвыкла
бродить по ночам из комнаты в комнату
и бормотать:
пусть не рушится дом мой, не рушится пусть,
не рушится...
И в чём провинились мы,
не сумевшие ни спиться, ни разбогатеть,
ни умереть?
В чём провинились мы,
прокладывая путь солнцу к холодному дому?
Наша правда пошатнулась.
Наши подружки перекрасили волосы в ядовитые цвета.
Люльки времён нашего детства
сожгли на безлюдных улицах
замерзшие солдаты,
а родину, как любимую вещь, вложили в карман умершему отцу
и похоронили вместе с ним.
Отец был безумцем.
Я сидел в прохладном кафе в чужом городе.
С соседнего столика передали
неразборчивым почерком написанный стих,
я мимикой и жестами дал понять,
что их язык для меня чужой.
В углу кафе одиноко сидел мальчишка,
с насмешкой разглядывая меня.
В чём провинились мы,
когда перелезли тайком
через колючую проволоку
и забрели на запретное поле,
чтоб сорвать два-три тёплых цветка
просто так, на всякий случай.
Я стоял у реки в чужом городе,
а на мосту, на перилах, стоял мальчишка,
и зря я кричал: не смей, ты не умеешь плавать...
Он врезался в мутную воду,
и почему-то вода не промолвила ни единого всплеска,
а потом еще долго и напрасно смотрел я
на бурые волны.
В чём провинились мы,
когда, целуясь, не удержали любовь
и позволили ей покончить с собой.
Ну а грех ощутили позже,
когда бессмысленно смотрели
на разбросанные по белой простыне,
как стебли сорванных цветов,
тонкие ноги,
и на оставшееся приоткрытым, как глаз мертвеца,
лоно, Ад.
Я лежал в гостинице в чужом городе
и думал о друге, над которым смеялись.
В прокуренном зале он, почти рыдая, читал
стихи, посвященные любимой женщине,
а мы сидели в последном ряду
и задыхались от смеха.
Позднее он умер, друг,
умер лишь он, всего лишь.
В чём провинились мы,
когда веровали во всё,
чего не могли ощутить?
Мы верили во всё,
лишенное запаха, вкуса,
во все, что не было родиной,
зимой ли, летом ли, трясли бесплодное дерево,
трясли,
трясли,
но какие там яблоки, даже мертвые птицы не падали с веток.
В чём провинились мы?
Мы всего лишь обманывали сами себя,
когда на жизнь клеветали.
Может, у нас и не замышляли худого.
Может, мы помышляли о славе,
чтоб ее сияющей пылью
великодушно осыпать плечи родины,
но это после, конечно же, после смерти.
Человек может быть злым – вот и все, чему нас учили,
и вытолкнули сюда, в жизнь,
которая оказалась проще предостережений,
но куда сложнее, чем нам казалось.
Человек может быть и добрым – сказал я сыну
и, когда он посмотрел с удивлением, я подмигнул ему.
Человек может быть, повторил, может быть, человек.
В чем провинились мы,
когда с ревом присоединились к воинам-призракам,
которые раздали нам всем по факелу
и всю ночь вдалбливали в нас странные слова –
родина полагает,
родине кажется,
родина слышит....
Всю ночь гремел микрофон,
покачивалась площадь,
трескались стены.
Победа или смерть –
рыдали младенцы
из заколоченных окон роддома,
и эхом неслось в коридорах:
смерть... смерть...
Зачем,
спрашивал я
в прохладной церкви в чужом городе,
зачем
такие крайности,
как Рай и Ад,
могут ли они чередоваться
или сливаться в одно? -
спрашивал я
в прохладной церкви в чужом городе,
где стоял маленький гробик,
и я догадывался, кто в нем лежит.
Неужели я только Ад заслужил?
Тем более, неужели только Рай?
Зачем,
спрашивал я, такие крайности,
жизнь и смерть,
могут ли они чередоваться
или сливаться в одно? -
спрашивал я
в прохладной церкви в чужом городе;
увы, я не помнил ни одной молитвы
и на иконах, увы, ни узнавал никого,
а в гробике вместо другого лежал мальчишка,
может, вместо меня...
Как досадно...
В чём провинились мы,
когда со страхом улыбались в лицо престарелым царям,
уверяя, что они рождены под счастливой звездой,
напоминая им, какой щедрой оказалась их жизнь:
их сыновья-вампиры геройски погибли,
дочери своевременно скурвились,
их бизнес –
госпиталь под открытым небом
и кладбище, взятое в аренду, процветают поныне; их пальцы
даже сейчас, в подгнившей старости, считают секунды
быстрее, чем деньги.
Величественные, дряхлые цари...
отпаривавшие сухие стопы в горячей воде
и хныкавшие,
когда мы подстригали трясущимися руками
вросшие ногти.
Чужого города кладбище, чужие люди. И я среди них,
подпрыгиваю, стараясь хоть мельком взглянуть
на мертвого мальчика, пока гроб не закрыли, и заодно успеть увидеть
его - мою мать,
пока ветер смерти, веющий от белого воротника,
не сорвет черный платок с ее головы,
если вообще сорвет...
В чем провинились мы,
прокладывая путь к солнцу нашим земерзшим сердцам?
Наша правда пошатнулась.
Наши подружки перекрасили волосы в ядовитые цвета.
Бумажки с нашими детскими стихами
отдали бальзамировщице -
вложить их в раны умершего,
умерший был безумцем, и мы ему в карман
вложили родину, но мать так и не отвыкла
бродить по ночам из комнаты в комнату
и бормотать:
пусть не рушится дом мой, не рушится пусть,
не рушится...
И в чём провинились мы,
не сумевшие ни спиться, ни разбогатеть,
ни умереть?
no subject
no subject
no subject
Эти ребята вроде и сами усомнились, даже лысый Ломакер, а этот...
Кого ж спросить)))
no subject
no subject
no subject
no subject
прокладывая путь солнцу к холодному дому?"
преломившись и рассыпавшись радугой разных событий,
не собравши рассыпанное одной нити странных бус
(в которых что ни бусина то волна, что ни волна - то частица,
запутали волны руна золотого - Солнца лучей...
или-или, или-или, или-или... потеряв мерность о призму пространства рассыпавшись не собрались фокусом бсконечности цели
прокладывая путь
no subject
- додумывать ещё буду
Спасибо