Записки психиатра

[borkhers]

*
Нужно все же рассказать о "провале". А для этого - буквально несколько строк о том, какова была моя скрытая миссия в период работы в больнице. Я пришел туда, когда мой друг, Вячеслав Игрунов еще находился на "принудительном лечении". И, несмотря на молодость, уже многое знал о репрессивной психиатрии. И понимал, какой завесой тайны окружены эти "запретные уголовные дела", которые даже на советский закрытый суд выносить власти не хотели. И решил для себя, что я буду отслеживать подобные случаи в Одессе и сообщать о них в самиздатовскую информационную сеть. Вячик в то время был уже, что называется, "засвечен" и сам оказался объектом репрессивной психиатрии. Большинство людей его круга тоже были под колпаком. А значит я должен таиться не только от чужих, но и от своих. Более того, не столько от чужих, сколько от своих. Все, что говорилось в узком кругу рано ли, поздно ли становилось известно.
Но был человек, который до поры был вне поля зрения органов , но достаточно глубоко внедрен в диссидентское движение. Это был Петр Бутов. Ему и только ему я передавал доступную мне информацию. Передавал не ранее чем через месяц после того, как очередной "пациент" покидал судебное отделение. Иначе источник утечки информации было бы слишком легко вычислить.

*
"Клиентов" было не слишком много. Дальнейшая судьба некоторых мне неизвестна. Но какие-то детали помнятся, как сейчас. Вот уголовное дело на учителя из Николаевской области. Он был украинским националистом. Действительно был. Он был убежден, что русский и украинский народы имеют совершенно разное происхождение.
И (о безрассудство!) написал по этому поводу статью, и отправил ее в журнал "Знание -сила", забыв, что сила в СССР скорее дознание, чем знание.
В его уголовном деле было подшито письмо в Московский горотдел КГБ из редакции журнала. На официальном бланке журнала. С исходящим и входящим номером. С подписью замредактора. "При этом направляем Вам статью НН, в которой автор излагает (внимание!!! какая формулировка!!!) сомнительные на наш взгляд гипотезы в отношении этногенеза славянских народов". И указан адрес проживания автора. И вот - автор в психушке, на экспертизе.

*

Но сейчас - о провале. В судебное отделение поступила Ганна Михайленко, учительница, и также - украинская националистка. Ганну я раньше никогда не видел, но знал о ней. В мои обязанности входило проводить психологические исследования в судебном отделении. Никто там за мной не следил. И, обследуя пациентов, я мог задавать им некоторые вопросы и передавать для них кое-какую информацию. Оcтавшись с Ганной наедине, я представился, назвал "общих знакомых", собрал необходимые для передачи Пете данные, спросил, что нужно передать о ней "на волю". Ганна держалась молодцом. Кто бы мог подумать, что эта вполне опытная диссидентка совершит непростительную оплошность!
Я предупредил Ганну, что приду к ней еще раз через день - закончить обследование. Но через день меня в судебное отделение не впустили, прямо сказав, что вход на его территорию мне отныне категорически запрещен. Вместо меня в отделение начал ходить другой психолог. Назовем его С.

День спустя я был вызван к главному врачу, который спрашивал меня о моих связях с украинскими националистами. Он дал мне понять, что ему "все известно" и я "запятнал себя". Но в чем именно я замешан, главный мне так и не сказал. Дал понять, впрочем, что увольнять он меня не собирается....

Я оказал давление на С., пытаясь выяснить, что произошло. Тот отпирался, как мог, но в конце концов - сдался. Оказывается, в ожидании моего прихода, Ганна написала мне записку. И записку, как это всегда бывает, перехватили... А в ней Ганна просила меня передать кое-какие сведения друзьям, оставшимся на свободе... Ничего там не было особенного - С. изложил мне содержание записки. Помню, что я должен был передать Анне Голумбиевской, что "она уже одной ногой в тюрьме" (Голумбиевскую так и не арестовали).

Моей "тайной миссии" пришел конец. Но теперь я уже мог не соблюдать такую осторожность - все уже было известно и так.

*
Ганна провела семь лет в специальной психлечебнице. Вы можете себя представить, как выглядела эта жуткая помесь сумасшедшего дома и тюрьмы. А затем...
Началась перестройка. Имя Ганны было в числе двадцати имен, которые Рейган обсуждал на встрече с Горбачевым. И была дана команда - отпускать. Но как же так - отпустить сразу? Все должно быть постепенно, по закону. Сначала в спецбольнице собралась комиссия, решившая, что Ганна уже не представляет социальной опасности и может продолжать лечение в психбольнице общего типа. Потом Ганну перевели в больницу по месту жительства. И вновь она оказалась в одесской психушке, но уже не в судебном, а в обычном женском отделении, где еще провела какое-то время.

*
Ежедневно в больницу на имя Ганны прибывали десятки, а то и сотни писем со всех концов земного шара. Она была всемирно известным узником совести. И все правозащитные организации считали своим долгом прислать ей слова поддержки. Письма оседали на столе главного врача. Наконец главный вызвал меня и сказал: - Ну, что же. Теперь и выполняйте работу почтальона. И выгрузил мне огромную пачку писем, повелев лично отнести их Ганне в отделение. Что я и делал потом регулярно. Так восстановилась прерванная "почтовая связь". Вскоре Ганну освободили.

*
А тогда, после моего "разоблачения", я со дня на день ждал крупных неприятностей. И неприятности не заставили себя ждать.