Запретный город

[borkhers]

*  *  *

Плотная зелень листвы. Вкрапления зреющих слив.

В чаше, на самом дне, осталось хмельное питье.

Яшмовый цинь возьму, сыграю старый мотив,

припомню наше с тобою житье-бытье.

Сумрак гнездится в низине, в кронах плакучих ив,

но, выбравшись из укрытий, он скоро возьмет свое.

 

На западе светлая линия очертит вершины гор,

станет черным и плоским резной дворцовый фасад.

Тихо начнут цикады бесконечный звенящий спор.

Летучая мышь метнется вправо — вперед — назад.

И звезды встанут над кровлей, рассеивая взор

того, кто вечером душным вынес циновку в сад.

 

 

*  *  *

Знаешь ли ты, знаешь ли ты,

сколь долгим должно быть изгнание,

чтоб отчаявшийся человек

смог ясно увидеть

цветущую ветку срубленной вишни

у входа в разрушенный дом

в обезлюдевшем городе

на расстоянии тысячи ли?

 

Впрочем, довольно копаться

в опустошенном сердце

в поисках возвышенных мыслей.

 

Дневные работы закончены.

Выдана пригоршня риса.

 

Сосредоточимся на еде.

 

Три сотни за день погибло.

Тела замурованы в Стену.

А не сказать, чтоб Стена

стала заметно длиннее.

 

 

*  *  *

Ночь. Схожу с веранды на огород.

В руке качается красный бумажный фонарь.

В другой — миска с остатками пищи — жертва голодным духам.

Остроголовым, безглазым. Что за народ!

Кто как подросток подскочит: «А ну ударь!»,

кто плюнет холодной слюной или свистнет над самым ухом.

 

«Добрые братцы», поросшие мехом-мхом

умерли, подавившись острым кривым грехом,

задохнулись от зависти, злости, страсти.

Ваши тела, на составные части

распадаясь, пухнут в море или в земле.

Я, как видите, жив. В горе — зато в тепле.

 

Жив — затворясь в дому, растворясь в дыму.

Жив — ненадежен, как дышащий огонек,

достаточный, чтоб наполнить светом фонарь изнутри,

но неспособный рассеять внешнюю тьму

на расстоянии трех часов от вечерней зари.

Так и иду, — не видя собственных ног.

 

Такие же огоньки сползают по склону вниз,

старики-светляки плетутся по скудным ночным делам.

Нечисть отвадить, справить нужду, распрямить хребет.

Боги терпят нас, как мы —  пришедший в негодность хлам,

пропитанный маслом памяти — куда ни ткнись:

страх, нищета, обман, потом ничего нет.