(no subject)

[borkhers]

УСЕКНОВЕНИЕ ВОЛОС

*
Это здание называлось «Дом быта» (ныне — Дом Бытия).
Там было все, что душе угодно: стирка, чистка, утюжка
плюс ремонт часов, очков, радиол, здоровья.
Баня. Бюро ритуальных услуг. Цветы. Бумажные ленты,
на которых, как на конвертах, стоят имена отправителя и адресата.
В этом доме я сидел на вращающемся кресле.
На ручках кресла лежала дощечка-сиденье.
На настоящем сиденье, обитом коричневым дерматином,
покоились детские стопы в зеленых ботинках.
Сочетанье цветов, уже тогда вызывавшее отвращенье.
Щелкают ножницы. Блеклые прядки
падают на сероватую простыню, и машинка
снизу вверх скользит по затылку. Резкий запах
зеленого одеколона. Щиплет шею. Свободен.
Бабушка слишком резко тянет за руку
по направленью к фотографу. Результаты стрижки
должны сохраниться в назиданье потомкам.
И они сохранились. Помимо старого фото,
изображающего растерянного ребенка
в матроске, шортах и штопаных нитяных чулках,
осталась ненависть к парикмахерской. Седые патлы
одержимы страхом перед усекновеньем,
так же как и сама голова — благодатная почва
для роста нелепых фантазий и волосяного покрова,
так же мысли и строки, Марина, мысли и строки
не желают, чтоб их окоротили и привели в порядок.
*
По дорожке, присыпанной гравием, между кустов сирени,
по солнечной тропке, которую пересекает
тень монастырской часовни, навстречу друг другу
идут два почтенных архимандрита: А! Ваше высоко-
преподобие, здравствуйте, ваше высоко-
преподобие! Ваше! А я примеряюсь,
кто из этих двоих совершит постриженье.
Три прядки волос, три прядки, во имя Отца
и Сына и Духа Святого, все как положено,
вот постригается раб Божий Герман (?),
да хоть Герман, к примеру, Аляскинский.
Значит, три прядки, а он повторяет: Три карты,
тройка, семерка, туз, три и семь — священные числа.
Три прядки сжигают над свечкой. Плачьте, людие, плачьте,
погибает Ветхий Адам, навсегда погибает.
Он будет ходить по присыпанной гравием тропке. Его постригли.
Однажды, гуляя, он нагибается и поднимает гладкий
белый камешек. На камешке — новое Имя.
Его никто не узнает, Марина, и мы — не узнаем.
*
Дом Бытия перестроился. В нем появилось
много китайских кафе, в каждом — финская баня,
в каждой бане — девица с невиданной прежде ухмылкой,
в каждой ухмылке — соблазн, в каждом соблазне — возможность.
На втором этаже варят цыганское зелье. Табличка:
«Пользуйтесь общим шприцом! Выгодно и надежно!»
План-указатель служб и отделов необозрим, как небо.
Там поименованы четыре тысячи комнат,
все комнаты, кроме одной, в которой
мелькают ножницы, щелкают над головой ребенка,
и машинка снизу вверх скользит по затылку.