borkhers | Рецензия Вадима на нашу с о. Сергием Кругловым книгу.

Литературные страницы Вадима МУРАТХАНОВА

Новый эпос о Духе и Истине

Дискуссии о том, есть ли будущее у бумажной книги, ведутся в последние годы все
более оживленно. Поэты и прозаики все чаще доверяют первые публикации своих
текстов «Живому Журналу». Литературные журналы рождаются в Сети – или поки-
дают бумагу, чтобы перейти в электронное измерение. Читатель превращается в
пользователя, отучающегося шуршать страницами и привыкающего варьировать по
своему вкусу шрифт и кегль на мобильном экране.
Реже пока обращают внимание на то, как меняется в ходе этой культурной рево-
люции сама бумажная книга.
Проект двух авторов – «Сергей Круглов. Натан. Борис Херсонский. В Духе и Истине»
(Ailuros Publishing. New York. 2012) – интерактивен по своей сути и представляет собой плоть от плоти современного бытования художественного слова. Еще лет 15 назад подобное собрание текстов под одной обложкой было бы трудно себе представить. У проекта оказалось шесть родителей, без каждого из которых он бы не состоялся (гендерное равенство в этом составе соблюдено). Сергей Круглов и Борис Херсонский создали по циклу стихотворений о вымышленных героях – православных священниках. (А потом обменялись персонажами: Херсонский написал стихи от имени Натана, придуманного Кругловым; Круглов – от лица Гурия, сочиненного Херсонским.) У Марии Майофис возникла идея объединить их в книгу. Илья Кукулин написал к ней предисловие, Ирина Роднянская – комментарий ко второму циклу, выполнивший роль послесловия. Наконец, живущая в Штатах поэт и издатель Елена Сунцова взяла на себя труд зафиксировать итог общих усилий на бумаге. И если выдернуть из этой конструкции хотя бы один из шести дополняющих друг друга элементов, складывающихся воедино как цепь комментариев и взаимных отсылок, рухнет
все здание.
Но новизна проекта состоит не только в столь сложносочиненной его структуре.
Каждый из стихотворных циклов – это, во-первых, череда сюжетно связанных историй, объединенных одним героем, а во-вторых – моделирование авторами иного типа личности, проживание событий изнутри чужого лирического «я». В современной русской поэзии художественный опыт такого рода получил определение «нового эпоса».

Канувший в Лету жанр поэмы берет реванш, но с помощью принципиально нового оружия, не в последнюю очередь опирающегося на бытующие в Сети практики.
Круглов с 1998 года – православный священник. Приняв сан, он перестал публиковать стихи, но спустя несколько лет вернулся в литературу. В центре поэзии Круглова часто оказываются вера, отношения человека с Богом и
церковью. И в то же время мысли, переживания и ассоциации лирического героя временами шокируют своей неканоничностью. В западной литературе приходит на ум аналогия с польским поэтом-священником Яном Твардовским. Но там, где Твардовский упирается в стену сомнения, Круглов преодолевает препятствие насквозь, испытывая боль от содранной кожи. Он часто смотрит на православие словно бы извне, из
некой отдаленной общекультурной точки, как будто проверяя на прочность – то ли
вероучение, то ли собственную веру. В одном из его предшествующих стихотворений – «Какой в этом году апрель ранний...» – образ апреля персонифицируется в молодого протестанта, впервые пришедшего в православный храм* .
Герой цикла «Натан» также дистанцирован – от своей паствы. На первый взгляд
непонятен сам мотив его перехода в православие. Ни одно из стихотворений не про-
ливает прямого света на превращение молодого еврея в отца Натана. Отраженный
свет излучает первое стихотворение «Натан едет в поезде» – своеобразный затакт
всего цикла, который может быть воспринят как его предыстория.

Как покинутый оккупант Натан в этой стране!
Тадам-тадам – стук колёс короток, ночь длинна.
Сквозь родину как сквозь песню – километры, поля, поля,
Воронья сажа, дымы, щетина рощ,
Надрыв географии – ветер.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Натан пил вместе с ними,
Тошную водку продавливал в желудок,
Запевал, плакал, неверными руками братался,
Открыл книгу Ктувим: Эйха – зачитывал
Этим людям, о чем плакал Йермиягу –
Об одиноко сидящем городе, некогда многолюдном –
И плакали все.
«Где ваша вера? – ликовал Натан, кашлял,
И слоистый дым, вязок, качался – тадам! – на стыках, –
Ваша вера – рабство, грязь – ваше счастье!
Свиное своё сало зовёте вы смиреньем,
Покаяньем – вот эту вашу хвастливую водку,
О вы, необрезанные сердцем!»
Слушали, ухмыляясь. Потом – били,
Весело, подвесили с гаком: «Ах ты!..
Нна, нна!» Тадам, тадам.
* Круглов С. Из стихотворений 2006–2007 годов // Новое литературное обозрение. 2007. № 87 (magazines.russ.ru/
nlo/2007/87/kr38.html)

Натан идет в постсоветский народ-«богоносец» – в гущу «необрезанных сердцем» –
и пьет с мужиками в грязном тамбуре. Это не падение – скорее, вочеловечивание.
Заново связать Ветхий завет с Новым, наполнить новые мехи словом Божиим воз-
можно только через жертву, – так видится герою. (Это роднит его с героем романа
Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» – добровольным посредником,
столь же непонятым и оставленным с обеих сторон, своими и чужими.) Евангельские
сцены почти не фигурируют в стихах о Натане, но сама идея этого цикла восприни-
мается как дерзкий намек на Евангелие.
И ласточка мысли, взмывающая под купол церкви в стихотворении «Натан уча-
ствует во встрече архиерея», не в родстве ли с голубем над головой Спасителя, при-
нимающего крещение в Иордане?
...Ласточка, о которой забыли все,
Отчаянно цвиркнула, рванулась – лопнула
Тонкая золотая нить –
И устремилась насквозь, прочь,
В солнце, в ласковое и повелительное
Небо, туда,
Где лилии полевые, где летучие возлюбленные сёстры, где
Наша первая любовь жива,
И храм затих...

Если «Натан» изобилует прямыми и скрытыми отсылками к Священному Писа-
нию, которые лишь отчасти проясняются во вступительном слове Ильи Кукулина, то
текст Бориса Херсонского щадит непосвященного читателя: примечаниями снабже-
ны даже такие слова и цитаты, которые в объяснении, казалось бы, не нуждаются.
(Впрочем, заслуга здесь, вполне возможно, принадлежит редакции «Нового мира»,
где был впервые опубликован цикл «В Духе и Истине»* .)
Задача Херсонского в каком-то смысле легче – за счет большей дистанции между
автором и персонажем. Автор (православный еврей, как и Натан Круглова) пишет о
православном архиерее Гурии (по-видимому, русском). Нестрогая хронология разво-
рачивает перед нами Лето Господне – последний год жизни героя, балансирующего
между стремлением сохранить чистоту служения и необходимостью соблюдать ком-
промисс с богоборческой властью. Действие происходит в начале 80-х, в сердцевине
застоя.
«В Духе и Истине» – настоящий эпос в стихах, не пренебрегающий сугубо прозаи-
ческими приемами. В цикле преобладает нарратив, но череда событий показана гла-
зами Гурия. Каждый текст – законченная глава. Экспозиция укладывается, как пра-
вило, в первые одну-две строки, затем включается внутренняя речь архиерея, пере-
межаемая диалогами. В финале почти каждого стихотворения повествование вновь
переключается на третье лицо, словно камера отъезжает:
* Херсонский Б. В Духе и Истине // Новый мир. 2010. № 4 (magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/4/he7.html).
Литературные страницы Вадима МУРАТХАНОВА. «Новый эпос» о Духе и Истине
140
Пока читали Апостола, Гурий спал наяву,
восседая на горнем месте. Мерещились те года,
когда он в Богородицком, в храме тёмном пустом, как в хлеву,
проповедовал стенам, иконам, лампадам – прихожан и следа
не осталось. До Сибири из храма было рукой подать.
А он попал в Казахстан. Особая благодать.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Бабка моя говорила, что вы
проповедовали пустоте. Две-три девки слушали вас, в том числе – она.
Прятались, из-за колонн не показывали головы.
Вы их не замечали. Для вас – что девушка, что стена.
Ну, уж это – хватил, думает Гурий, как же, ведь не слепой!
То платочек мелькнёт, то личико высветится, то рука.
Оттого проповедовал много и горячо, для девушек, пой,
соловушка! И улыбка застывает на лице старика.
(«Пока читали Апостола, Гурий спал наяву...»)
Исключение составляет последнее стихотворение цикла – «Пётр заходит к влады-
ке в спальню. Гурий столбом...». Внутренняя речь умирающего архиерея редуцирова-
на до формулы-заклинания – и впервые совпадает с речью «внешней»:
Владыко, белый день на дворе,
а вы не одеты, нехорошо! Служить-то будете – где?
В духе и истине. Где? В духе и истине. И опять повторил:
в духе и истине.
Эти повторяемые Гурием слова, взятые из беседы Христа с самаритянкой у колод-
ца, приподнимают и окрашивают иным светом весь прозаический пласт цикла, по-
мещая бытовые, на первый взгляд, эпизоды в плоскость сакрального.
Сергей Круглов и Борис Херсонский писали (и публиковали) свои очень разные
циклы независимо друг от друга, решая каждый свою задачу. Когда возникла идея
объединить циклы в книгу, возникла и необходимость связать два блока чем-то боль-
шим, чем скобки предшествующего и завершающего комментария. В итоге Херсонс-
кий написал стихи Натана, а Круглов – Гурия. Получилось что-то наподобие стихов к
роману «Доктор Живаго» – во всяком случае, у Херсонского.
Лучше, если придёшь за час до открытия магазина,
покуда не рассвело, лиц не видно, только фигуры под стенкой
с кошёлками и бидонами. Вот и машина «Хлеб». Запах бензина.
Грузчик в грязно-белом два лотка, подпирая коленкой,
тянет медленно на себя, рядами булки-буханки,
годы, люди, злыдни, неизлечимые мысли, небо лилово,
демоны прячутся, дворняга из консервной жестянки
лакает воду. Если предвечное Слово

и было сказано, тут никто не услышал, чего там,
лучше за час до открытия, с ноги на ногу переминаясь,
думая о своём ни о чем, развлекаясь подсчётом
голов впереди, годов позади, так, не меняясь,
проходит жизнь, если загодя успеваешь всё же,
вернувшись, позавтракать, в школу отправить сына,
даже лучше, если одно и то же, Господи, Боже,
лучше, если Ты придёшь за час до открытия магазина.
(«Лучше, если придёшь за час до открытия магазина...»)

Не знаю, мог ли написать такие самодостаточные стихи Натан. Херсонский – бе-
зусловно мог. Не случайно некоторые из этих текстов публиковались ранее, в отрыве
от будущей книги* .
Круглов же, сочиняя от имени Гурия, честно выдерживает чистоту эксперимента –
и это наименее интересная часть книги.
Впрочем, книги ли? Более подходящим определением для совместного произве-
дения двух больших поэтов все же кажется «проект». Пересекающиеся образы, пере-
плетающиеся мотивы двух циклов наверняка могут послужить материалом не для
одного исследования (в частности, мотив слепоты – служения вслепую, и смежный с
ним мотив Шехины – непосредственного переживания божественного присутствия),
но бумажные книги – те самые, потрепанные, пахнущие сладкой целлюлозой, читав-
шиеся на ночь, – прежде рождались иначе.
Лично мне не хватило встречи двух героев. Если не духовной, то хотя бы – в пику
хронологии – грубо физической.
Например, главы: «Натан приходит на исповедь к владыке Гурию».
* См., например, стихотворение «вот сказали умер и мощной рукой вознесен...» в журнале «Интерпоэзия», № 1, 2009