***
Не уверен - не обгоняй, смиренно плетись в хвосте,
а лучше, как гусеница в свернутом свитком листе
превращайся в куколку, может быть что-нибудь
из тебя и вылупится, впрочем, не в этом суть.
Источник движенья незыблем. Так, неподвижный больной
заставляет других суетиться. Так, за недвижной стеной
по кругу движутся зэки. Прогулка. А в центре столбом
недвижный надсмотрщик с узким покатым лбом.
Мать говорила дочке: живи и давай жить другим.
Утром в радиоточке звучит государственный гимн.
Мотив остается прежним. Меняются только слова.
Космос умрет безбрежным. Лежат на траве дрова.
Топится Лиза. Топится баня. Дым из трубы.
Болеет микозом Ваня - во рту проросли грибы.
Боровики, лисички, в глубине - шампиньон.
У Машеньки две косички, но девочка хочет шиньон.
Мать говорила: Чадо! Живи и давать жить другим
Среди кухонного чада - грязным, страшным, нагим.
Но где взять этих других, что и как им давать,
и что с ними после делать - того не сказала мать.
Не уверен - не обгоняй, смиренно плетись в хвосте,
а лучше, как гусеница в свернутом свитком листе
превращайся в куколку, может быть что-нибудь
из тебя и вылупится, впрочем, не в этом суть.
Источник движенья незыблем. Так, неподвижный больной
заставляет других суетиться. Так, за недвижной стеной
по кругу движутся зэки. Прогулка. А в центре столбом
недвижный надсмотрщик с узким покатым лбом.
Мать говорила дочке: живи и давай жить другим.
Утром в радиоточке звучит государственный гимн.
Мотив остается прежним. Меняются только слова.
Космос умрет безбрежным. Лежат на траве дрова.
Топится Лиза. Топится баня. Дым из трубы.
Болеет микозом Ваня - во рту проросли грибы.
Боровики, лисички, в глубине - шампиньон.
У Машеньки две косички, но девочка хочет шиньон.
Мать говорила: Чадо! Живи и давать жить другим
Среди кухонного чада - грязным, страшным, нагим.
Но где взять этих других, что и как им давать,
и что с ними после делать - того не сказала мать.