verses

[borkhers]

Дрогобыч

Призраки не имеют национальности за исключением тех,
которым всадили эсэсовцы пулю в маленьком городке,
то ли польском, то ли украинском, то ли австрийском - грех
рассуждать, что с городком случится на новом витке
курвы истории, где встречали с цветами всех,
кто приходил с автоматом и овчаркой на поводке.

Местные ангелы сюда давно не слетали с небес.
Здесь все улеглось, как знать, до какой поры.
Забыты красные флаги - со свастикою и без.
Лавина воспоминаний давно не сходила с горы,
не накрывала еврейских надгробий каменный лес,
не прикрывала разломы земной мозговой коры.

Дом еврейской молитвы стоит - окна пусты
кое-где сохранились рамы и квадраты стекла.
Деревья растут у стен. На крыше растут кусты.
Ни молитвы, ни просто человеческого тепла.
А церковь, гляди, цела, купола, кресты,
и не скажешь, что мимо кровь рекою текла.

Что на улицах, как бродячих собак, отстреливали жидов,
кого-то отлавливали, и тайком вывозили в леса.
В конце концов, это случалось на улицах других городов,
и стены невинны, и бесчувственны небеса,
а те, кто виновен, в ожидании Божьих судов,
надеются на прощение и прочие чудеса.

Судьи придут безымянны, инкогнито.
Будут искать грехи, как песчинки в манной крупе.
И эсэсовский офицер спит в земле, надеясь на то,
что когда-нибудь встретит на узкой небесной тропе
Бруно Шульца, человека, еврея в черном пальто,
которого ни за что не узнал бы в большой толпе.