***
Первое слово о игоревом полку.
Последнее слово - в советском зале суда.
Тот, кто спит на спине, лучше спящего на боку.
В Одесском порту швартуются затонувшие экс-суда.
Над Одесским портом стоит Воронцовский дворец.
Белеет, как одинокий парус, не в море, а на холме.
В любом жилье ютится жилец - не жилец,
последний - умный, и тот - не в своем уме.
Добро - не в своем, да хоть бы в чьем-то чужом,
как в старом пальто, перелицованном век тому.
Безумец, ошибшийся веком и этажом.
Ни полицейский, ни Бог уже не помогут ему.
Сидит сладкопевец Боян, в руках у него - баян,
на тротуаре кепка, в кепке - горстка монет.
Рядом в кафе хипстер курит кальян.
Прохожие люди сработаны под трафарет.
Сижу на скамейке бульварной, подставляю лицо ветерку,
вспоминаю уроки литературы, Пушкина на стене.
В начале учебы было слово о игоревом полку.
В конце учебы что жизнь прочитает мне?
Первое слово о игоревом полку.
Последнее слово - в советском зале суда.
Тот, кто спит на спине, лучше спящего на боку.
В Одесском порту швартуются затонувшие экс-суда.
Над Одесским портом стоит Воронцовский дворец.
Белеет, как одинокий парус, не в море, а на холме.
В любом жилье ютится жилец - не жилец,
последний - умный, и тот - не в своем уме.
Добро - не в своем, да хоть бы в чьем-то чужом,
как в старом пальто, перелицованном век тому.
Безумец, ошибшийся веком и этажом.
Ни полицейский, ни Бог уже не помогут ему.
Сидит сладкопевец Боян, в руках у него - баян,
на тротуаре кепка, в кепке - горстка монет.
Рядом в кафе хипстер курит кальян.
Прохожие люди сработаны под трафарет.
Сижу на скамейке бульварной, подставляю лицо ветерку,
вспоминаю уроки литературы, Пушкина на стене.
В начале учебы было слово о игоревом полку.
В конце учебы что жизнь прочитает мне?