больной вопрос - 4

[borkhers]

*
Если все же говорить именно о русско-еврейской литературе (поэзии), а не о стихах, написанных этническими евреями и полуевреями на русском языке, то, представляется, ее можно разделить на периоды.

Первый, самый ранний - это произведения о еврейской жизни, написанные евреями на русском языке. Обычно временной границей этого периода считается гибель Бабеля - ключевой фигуры русско-еврейской литературы. Но, во-первых, еврейский быт и еврейское мироощущение - лишь часть творческого наследия этого писателя. Да и "Одесские рассказы" это скорее криминально-романтические фантазии Бабеля, чем реальность той поры. И "одесский язык" Бабеля куда цветистей и интересней, чем реальный жаргон еврейской криминальной среды. Недавно читал историческую сттаью с обильным цитированием воровских писем Одессы десятых-двадцатых годов. Очень скучные тексты. Поэтому правильнее здесь проложить условную границу где-то на уровне 1910 года.

Второй - предреволюционный и послереволюционный период можно было бы назвать "поэзией ухода". Тут либо грубый декларируемый разрыв с еврейской средой и мироощущением, как в знаменитых, уже упоминавшихся стихах Багрицкого "Происхождение", либо куда более тонкий и неоднозначный способ отвержения еврейства у Мандельштама (Благодати не имея, и свящества лишены, в темном храме иудеи отпевали прах жены). Упомяну и прозаический отрывок (если только Мандельштам вообще писал прозу - его тексты поэтичны всегда) -Но чаще можно говорить о слепом пятне - еврейская тема и еврейское мироощущение совершенно исчезают из поэзии этнических евреев. Думаю, лучшего примера, чем Пастернак тут не привести. Процесс "ухода" очень хорошо отражен в романтической наивно-коммунистической поэме Иосифа Уткина - "Повесть о рыжем Мотеле". Маленький рыжий Мотеле превращается из трогательного обитателя штетла в малосимпатичного комиссара Блоха. впрочем, получая долгожданный приз - дочь раввина в жены. Но в памяти сохранился не комиссар Блох, а описание быта местечка, строки "да, под самой маленькой крышей, как она ни слаба..."

Третий, очень короткий, насильсвенно оборванный период - это первые послевоенные годы, осознание трагедии Катастрофы. Нацистский террор не знал разницы между евреем говорящим по-русски, или на идиш, крещенным евреем или иудеем или агностиком. Пролитая кровь заставила людей вновь почувствовать "шелест крови" в своих жилах... Кампания 1947го и последующих годов оборвала начавшееся пробуждение.

Четвертый период я бы назвал периодом "поэзии Возвращения", который начался со времени хрущевской оттепели и продолжается и сейчас. Невозможно переоценить значение для этого периода стихотворения, написанного русским поэтом Евтушенко. Я имею в виду стихотворение "Бабий яр", положенное на музыку Шостаковичем (первая часть 13й симфонии). И имя Андрея Вознесенского должно быть упомянуто с благодарностью - стихотворение "Гетто в озере". Думаю, что Шестидневная война и начавшаяся эмиграция в Израиль и США, а также еврейское крыло диссидентского движения сыграли тут свою роль.

Comments

[borkhers.livejournal.com]

Патернака крестила в детстве нянька. Об этом ему рассказывали - и не более того. Порыв к христианству у Пастернака достаточно поздний, послевоенный. Он и пишет об этом в одном из стихотворений к "Доктору" - "всю ночь читал я Твой завет и как от обморока ожил". Но я согласен, что у Пастернака "слепое пятно" в стихах, а в переписке и того краще - ассимиляция - единствпенный выход. Мыпонимамем, что его так напугало.

С Мандельштамом сложнее, чем Вы думаете. Он крестился в зрелом возрасте, приняв лютеранство, что облегчало поступление в Университет. Но его интерес к христианству в русском изводе подлинный - "В разноголосице девического хора все церкви нежные поют на голос свой и в дугах какменных успенского собора мне брови чудятся высокие дугой" (цитирую по памяти, могут быть неточности. Или "А в запечатанных соборах, где и прохладно и темно, как в древнегречесикх амфОрах играет русское вино". Еврей ская, "черно-желтая тема" у Мандельштама очень насыщена тревогой и мрачными предчувствиями. Можете прочитать также главу "Хаос иудейский".
По-моему, если память не измепняет, малнького Осю до смерти напугал дедушка-ортодокс. накрывший его талесом, как воробушка сачком.
Генеалогия же раннего Мандельштама сугубо Тютчевская, он о том и сам писал (поэт должен знать свою родословную). Об этом писал Аркадий ЛьвовЮ но меня самого тоже занимало самоознание великого поэта.
Что до его жены Н.Я., то с ней посто - она преданная православная христианка, не нам, грешным чета :)))

[goldblond.livejournal.com]

Да, Мандельштам перешел в лютеранство, чтобы учиться в университете. Однако не в православие, обряда водой не проходил. "Голос крови" Мандельштама сильнее мимолетных "очаровний бытием", а тютческое дыхание лишь наладило языковой инстумент, ядро поэтики Мандельштама от этого не изменилась.

В "Четвертой прозе" он сказал: "Я настаиваю на том, что писательство в том виде, как оно сложилось в Европе и в особенности в России, несовместимо с почетным званием иудея, которым я горжусь".

Генрих Гейне, чувствовавший так же, как Мандельштам, написал: "Желаю всем ренегатам настроения подобного моему..., от ворон отстал и к павам не пристал".

[goldblond.livejournal.com]

А Наденьку тоже крестили в детстве.)) Возможно, тоже нянька?

[borkhers.livejournal.com]

высказывание Гейне знаю. В отношенииобряда водорй, крещение универсальный обряд, принятый во всех христианских денноминациях. Так что и Мандельштам его прошел. О несовместимости читал, конечно, но что имелось в виду - не уразумел. С Мандельштвмом такое бывает. Нто Вы мне дали здоровый импульс к прицельому перечитыванию стихов Осипа Эмильевича, а сие - большое удовольствие!

[goldblond.livejournal.com]

Может быть, я ошибаюсь, но по мне так Гейне прекрасно объяснил эту "несовместимость"). Писательство - это сконцентрированная энергия мира.) Они оба не знали Катастрофы, но у поэтов частно хороший нюх.

[borkhers.livejournal.com]

Аналогичное досье на Мандельштама.

Хотя Мандельштам, в отличие от ряда русских писателей-евреев, не пытался скрывать свою принадлежность к еврейскому народу, его отношение к еврейству было сложным и противоречивым. С болезненной откровенностью в автобиографическом «Шуме времени» Мандельштам вспоминает о постоянном стыде ребенка из ассимилированной еврейской семьи за свое еврейство, за назойливое лицемерие в выполнении еврейского ритуала, за гипертрофию национальной памяти, за «хаос иудейский» («... не родина, не дом, не очаг, а именно хаос»), от которого он «всегда бежал». Свойственная Мандельштаму многослойность стиха, проявившаяся и в стихотворениях на еврейские темы, открывает путь различным толкованиям. Так, отмежевываясь от иудаизма в стихотворении «Эта ночь непоправима...» (1916, навеяно смертью матери), Мандельштам вводит грозные символы двух солнц — черного и желтого. Одни интерпретируют черное — как чистое отрицание, отсутствие света в его источнике (по Еврипиду), желтое — как инфернальный цвет измены и разрыва; другие считают, что это символы, противопоставляющие желтый свет над Храмом сменяющему его черному солнцу апокалипсического христианства, встающему над вратами Иерусалима. С этих пор черный и желтый (цвета старого таллита, субботних свечей в медных подсвечниках и тфиллин, а также многое др.) в поэтическом языке Мандельштама закрепляются как ключевые понятия за иудаизмом («черно-желтый ритуал»), еврейством, семейным «утробным миром». В стихотворении «Вернись в смесительное лоно» (1920) одни видят отношение Мандельштама к своему браку с еврейкой (Надеждой Хазиной, см. ниже) как к кровосмешению, другие — аллегоризацию Мандельштамом своего творчества, которому он предрекает возвращение в лоно еврейства и исчезновение в нем (кровосмесительное вторжение в творческие истоки). В период трагических испытаний России Мандельштам поэтически осмыслял революцию, гражданскую войну, антицерковные гонения в аспекте древней истории еврейского народа, сохранившего верность духовному Храму, хотя его религиозно-национальная святыня разрушена.


В начале 1920-х гг. Мандельштам то утверждает, что «теперь всякий культурный человек — христианин» (1921), то, увлекшись философией А.-Л. Бергсона, с симпатией обнаруживает, что его «глубоко иудаистический ум одержим настойчивой потребностью практического монотеизма» (1922). Сетования Мандельштама «какая боль... для племени чужого ночные травы собирать» (1924) — это, возможно, ощущение своей чуждости советской действительности, а может быть, — русской национальной среде. В 1926 г. (через год после крайне отрицательной оценки иудаизма и еврейства в «Шуме времени») Мандельштам в очерке «Киев», в предисловии к роману Б. Лекаша и в статье о Ш. Михоэлсе тепло пишет о своем народе, спаянности еврейской семьи, «иудейской созерцательности», восхищается «внутренней пластикой гетто», считает, что в нем «заложена огромная художественная сила», которая «расцветет только тогда, когда гетто будет разрушено». Тогда же Мандельштам отмечал мелодичность и красоту языка идиш, логическую уравновешенность иврита. Однако при всем интересе к еврейству Мандельштам не приемлет того, что представляется ему тенденциозным национализмом (внутренняя рецензия 1926 г. на книгу А. Лунеля, 1892-?, «Николо-Пеккави»). Эта переоценка внутренних ценностей к началу 1930-х гг. не была для Мандельштама случайной. В «Четвертой прозе» он заявил: «Я настаиваю на том, что писательство в том виде, как оно сложилось в Европе и в особенности в России, несовместимо в почетным званием иудея, которым я горжусь. Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей, бунтует против вороватой цыганщины писательского племени». Благодаря этому возвращению к истокам, к своим корням, Мандельштам увидел прародину европейской цивилизации не в Элладе, а в Иудее. Поездку в Армению он воспринял как встречу с «младшей сестрой земли иудейской», «библейской», «субботней» страной.

Ураган Осип Эмильевич

[dergachew.livejournal.com]

http://dergachew.livejournal.com/122216.html

[borkhers.livejournal.com]

вот досье на Б.П. из еврейской энциклопедии.

В отличие от отца, который всегда считал себя причастным еврейству, Пастернак свою национальную принадлежность с молодых лет расценивал как биологическую случайность, осложняющую его нравственные позиции и творческую судьбу. По собственному признанию, в 1910–12 гг., когда «вырабатывались корни... своеобразия... видения вещей, мира, жизни», он жил больше, чем когда-либо, «в христианском умонастроении» (письмо к Жаклин де Пруайар от 2 мая 1959 г.). Служа в 1916 г. на Урале заводским конторщиком, Пастернак по поводу опекавшего его инженера химического завода (впоследствии биохимика и профессора) Б. Збарского недоуменно писал отцу: «... настоящий, ультра настоящий еврей и не думающий никогда перестать быть им...» (Е. Пастернак. «Борис Пастернак. Материалы для биографии», М., 1989). На неудобства, которые ему причиняет его еврейство, Пастернак сетовал в письме М. Горькому от 7 января 1927 г., малознакомому М. Фроману (письмо от 17 июня 1927 г.), особенно часто в исповедальной переписке с двоюродной сестрой Ольгой Фрейденберг («Борис Пастернак. Переписка с Ольгой Фрейденберг», Н.-Й. — Лондон, 1981), а также в беседах (например, с драматургом А. Гладковым в Чистополе). Поэту мешало ощущение социальной и национальной отделенности от основной массы носителей родного ему языка, он завидовал тем, кто «Без тени чужеродья //Всем сердцем — с бедняком, //Всей кровию — в народе» («Путевые записки», 1936), признавал, что «В родню чужую втерся» (там же) и мечтал: «Родным войду в родной язык» («Любимая, молвы слащавой...», 1931). И. Берлин («Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 годах», русский перевод в журнале «Звезда», 1990, № 2) подчеркнул, что Пастернак, страстно желая слыть глубоко вросшим корнями в русскую почву, не любил касаться своего еврейского происхождения и хотел, чтобы евреи ассимилировались (см. Ассимиляция) и исчезли как народ. В «Докторе Живаго» Пастернак решил предать публичной огласке свое отношение к евреям и еврейскому вопросу. В письме от 13 октября 1946 г. к О. Фрейденберг Пастернак сообщил, что начал писать роман, в котором сводит счеты «с еврейством, со всеми оттенками национализма (и в интернационализме), со всеми оттенками антихристианства... Атмосфера вещи — мое христианство... иное, чем квакерское и толстовское...» Мысли Пастернака, излагаемые в романе школьным другом Живаго евреем Мишей Гордоном и Ларой, сводятся к осуждению еврейства как фактора, разъединяющего людей. Еврейский народ необходимо «распустить» во имя избавления самих евреев от страданий и дать им свободно присоединиться к христианству. Именно в нем преодолена идея национальности, ибо в «новом виде общения, которое называется царством Божиим, нет народов, есть личности». Евреи также обвиняются в том, что в их среде не живет красота, тогда как христианство, по мнению героев романа, пронизано эстетическим началом. Еврейство — полная и безраздельная жертва возложенной на него национальной мыслью мертвящей необходимости быть и оставаться народом и только народом, в то время как весь мир избавлен от этой принижающей задачи силою, вышедшей из рядов еврейства (христианством). «Люди, когда-то освободившие человечество от ига идолопоклонства и теперь в таком множестве посвятившие себя освобождению его от социального зла, — говорит Лара в романе, — бессильны освободиться от самих себя, от верности отжившему допотопному наименованию, потерявшему значение, не могут подняться над собою и бесследно раствориться среди остальных, религиозные основы которых они сами заложили и которые были бы им так близки, если бы они их лучше знали».

[goldblond.livejournal.com]

Пастернак и Мандельштам - это разные пастернаки.)) А сейчас мы имеем Диму Быкова, к примеру, хотя масштаб не тот, конечно.

[borkhers.livejournal.com]

да увы и ах

[levchin.livejournal.com]

+1000
Мандельштам, разумеется, был и остался евреем. И хотя, на мой взгляд, еврей не перестаёт быть евреем, будь он христианином, буддистом или атеистом, Мандельштам был христианином явно формальным.
Да и Багрицкий, при всех "вшами съеденных косах", именно еврейский поэт. Изо всех сил старающийся перестать быть евреем, да - но это был как раз тот самый Сизифов камень...