Запретный город - 5

[borkhers]

*  *  *

Чем меньше нас остается, тем реже сходимся вместе.

Сидим, друг на друга не глядя.

Молчим, друг друга не видя.

А если разговоримся — обсуждаем лихие вести.

Да и о чем толковать за столом поминальным сидя?

Что за подлые жизни мы прожили в гиблом месте!

Ни в силе, ни в правде. В тесноте да в обиде.

 

Зато уж едим — на совесть, что ставим себе в заслугу.

Ни вина, ни зернышка риса на столе не оставим.

Ум заходит за разум. Чаша идет по кругу.

Кто откажется выпить — мы все равно заставим.

Уходим глубокой ночью по шелестящему лугу.

Хозяин глядит нам в спину из-за закрытых ставен.

 

И видит лунные блики на траве и цветастых халатах.

Эко мы засиделись! Трех царей пережили.

Долголетие — лихолетье. Поднебесная — вся в заплатах.

Рвутся по шву границы. А казалось бы, крепко шили!

Что за смех, что за радость — искать отраду в утратах

да карать виноватых в том, что мы совершили.

 

 

*  *  *

Челюсти травоядных лежат в траве.

Сквозь мертвое тело дракона

прорастает живой бамбук.

 

Зеленая кровь растений сильнее нас.

 

Давно не рубил стволов, не корчевал корней.

Этой весною лес подступил к моему окну.

 

 

*  *  *

Тысячу раз наблюдаю закат из моей беседки

и еще ни разу не заметил повтора.

Чуть по-иному над прудом склоняются ветки,

чуть по-иному вдали окрашены горы.

Мудро шепчет тростник, как почившие предки:

сколько ни слушай их — не услышишь вздора.

 

Пара пестрых уток скользит по поверхности водной,

два башмачка расшитых лежат у циновки.

Бесплотней мечты, монотонной жизни бесплодней

запоздалой страсти вздохи, подвохи, уловки.

Зной спадает. Дышится чуть свободней.

В подводной чаще играют львиноголовки.

 

Что делать? Читать стихи, поиграть на цине,

хлебнуть забвенья из чаши, стоящей рядом,

вспомнить о старом отце, о беспутном сыне

или скользить до ближнего кипариса взглядом.

На фоне красного облака он стоит темно-синий

над лиловым бугристым сливовым садом.

 

 

*  *  *

Меня встречают у входа, ведут в покой.

Меч — государев дар — висит на стене.

Теребя край покрывала левой рукой,

старый хозяин лежит на спине.

 

Он был начальником стражи. Знал самого Ли Сы.

Он нес во дворец его голову в полотняном мешке.

Прижил детей, говорят, что от оборотня-лисы,

и что-то лисье было в его коротком смешке.

 

Ему девяносто два. Но, помнится, в прошлом году

он по саду гулял. Приходили внуки к нему.

Я кланяюсь и сажусь, на запястье пальцы кладу

и долго считаю пульс, а зачем — и сам не пойму.

 

Когда поменялась власть, он долго ждал палача.

И вот — дождался болезни. Просить пощады не стал.

Пульс неровен и слаб. Таково ремесло врача, —

над дышащим мертвым телом свершить ритуал.

 

Я гляжу на мутные склеры, на перекошенный рот.

Хрипы — больше на вдохе. Циновка под ним мокра.

Ее давно не меняют. «К полуночи он умрет», —

я сказал и ошибся. Он дотянул до утра.