Запретный город

[borkhers]

*  *  *

Холодным утром я попросил друга:

«Когда я умру, начертай на моей могиле —

вот человек, который хотел совершенства,

а совершал только ошибки или проступки.

Зачем кому-то знать его имя?»

 

Друг шел впереди со связанными руками.

В промежности свежий рубец

отдавался болью при каждом шаге.

На мои слова он ничего не ответил,

все ковылял, еле переставляя ноги,

и я ударил его, чтобы он поторопился.

 

 

*  *  *

Бань, наложница в пестром тяжелом халате,

кланяется, скрестив на груди ладони,

и затем, присев, раздвигает полы моей одежды.

 

Два скопца поверх ее головы разворачивают свиток

с изображением улиц нашей столицы,

всякая комнатка в каждом доме открыта взору,

сотни фигурок заняты собственными делами.

 

Две нагие рабыни — справа и слева,

приплясывая, начинают игру на флейтах.

 

Слух мой наполнен изгибами тонких звуков,

изображение становится прихотливым узором,

затем — сочетанием пятен, лишенных смысла.

 

Чтец, укрывшийся за бамбуковой перегородкой,

произносит визгливым голосом изреченья:

«Страсть затемняет взор мудреца, мешая

сопоставлять, различать, вникая в детали».

 

Между тем рисунок на свитке вновь обретает четкость.

Бань отходит, пятясь, плотно сжимая губы.

 

Слуга с кувшином склоняется предо мною.

 

Еще минута — и я восседаю в кресле,

опустошенный, холодный,

готовый судить справедливо.

 

 

*  *  *

Четыре гребца вверх по реке

в ссылку везли меня.

 

Вспоминаю, как страж на корме стоял,

испуская струю дугой.

 

На такой же лодке домой плыву —

река выносит сама.

 

Знают ли люди про царский указ

или примут за беглеца?

 

Жив ли кто-то из нашей семьи?

Пригоден ли дом для жилья?

 

Книги, сокрытые в тайнике

дождутся ли глаз моих?

……………….

 

Мертвы гонители. Тем, кто жив,

нет дела ни до кого.

 

Лучшие девушки из дворца

пляшут для чужаков.

 

А те — поглядывают с хитрецой

и думают о своем.

 

 

*  *  *

Беседка «Утехи жизни» стоит высоко в горах.

В тесном ущелье поток, огибая скалы, течет.

В детстве в этих местах я испытывал страх.

Нынче, под пятьдесят, к самому краю влечет.

Сиживал я в тюрьме и у князей на пирах.

Что для шеи — колодки, то для сердца — почет.

 

Если русло реки среди многоцветных глин,

долго придется ждать, пока уляжется муть.

Если вином и гневом омрачен властелин,

кто из советников сможет в сердце ему заглянуть?

Меч сокрушает меч. Клин вышибает клин.

Льстец усложняет речь. Мудрец созерцает Путь.

 

Боль и тяжесть в затылке. Душно. Клонит ко сну.

Бесполезен и горек пряный целебный настой.

Размышляя, гляжу на кренящуюся сосну

и про себя шепчу: «Мы похожи с тобой».

Хочется удержаться. Пережить и эту весну.

Молча стоим, простирая корни над пустотой.