***
Как во чистом поле на воле стоят терема.
Подойдешь к одному - тюрьма, подойдешь ко второму - тюрьма.
Тут стол и кров - задарма, жизнь и кровь - задарма.
Стены, заборы всюду - куда ни смотри.
Век не видать свободы: ни снаружи нет, ни внутри.
Стерегут тебя от тебя чудо-богатыри.
Вот стоит, погляди, на вышке один такой.
В погонах, а напевает старинный мотив воровской.
Душу свою наполняет подневольной тоской.
Связь между конвойным и вором, как пуповина, крепка,
один приставлен к другому, как дети в паре - в руке рука.
Конвойный и вор видят друг друга издалека - как рыбак рыбака.
Оттого-то и я блатную песню под гитару пою,
хожу один, как будто ведут в строю.
Оттого-то синий орел, несущий в когтях змею,
блатною татуировкой въедается в душу мою.
Как во чистом поле на воле стоят терема.
Подойдешь к одному - тюрьма, подойдешь ко второму - тюрьма.
Тут стол и кров - задарма, жизнь и кровь - задарма.
Стены, заборы всюду - куда ни смотри.
Век не видать свободы: ни снаружи нет, ни внутри.
Стерегут тебя от тебя чудо-богатыри.
Вот стоит, погляди, на вышке один такой.
В погонах, а напевает старинный мотив воровской.
Душу свою наполняет подневольной тоской.
Связь между конвойным и вором, как пуповина, крепка,
один приставлен к другому, как дети в паре - в руке рука.
Конвойный и вор видят друг друга издалека - как рыбак рыбака.
Оттого-то и я блатную песню под гитару пою,
хожу один, как будто ведут в строю.
Оттого-то синий орел, несущий в когтях змею,
блатною татуировкой въедается в душу мою.