Записки психиатра

[borkhers]

*
Я родился в еврейской врачебной семье, ассимилированной, и все же - еврейской, составленной из двух не очень похожих половинок. Семья отца проживала в Одессе, семья матери до войны – на территории тогдашней Румынии, в Бесарабии. Мои родители никогда бы не встретились, если бы война не занесла моего дедушку со стороны отца в Черновцы, куда вслед за ним на короткое время перебралась и бабушка Раиса (Рахиль). А вслед за ней – выписавшийся из госпиталя мой отец. Первый курс он проучился в черновицком. медицинском институте. Тут и произошла встреча моих родителей.

*
Семья родителей была еврейской скорее по кругу общения. Все гости, друзья родителей носили «специфические» фамилии - Серпер, Горенштейн, Беренштайн, Грановский. Никто не состоял в смешанных браках. Но никто уже толком не знал ни идиш, ни иврита, не имел никакого понятия о еврейской культурной и религиозной традиции: все « еврейское наследие» начиналось и кончалось Шолом Алейхемом. И все прилагали максимум усилий, для того, чтобы их дети как можно дольше не знали о своем еврействе. Ничего у них, конечно, не вышло.

*
Мой отец, Григорий (Герш, друзья звали его Гера) – одессит как минимум в пятом поколении, потомственный врач. Семья его родителей ориентировалась на европейскую и русскую культуру, в семье все знали немецкий язык и свободно на нем говорили. Дедушка Роберт (Ривен) учился медицине в Мюнхене, когда началась первая мировая война, его депортировали в Россию, как гражданина враждебной державы. В это же время была депортирована в Россию и моя прабабка, Рахиль, поправлявшая здоровье в Карлсбаде.

*
Итак, 1914 год. Июль месяц. Сын учится в Мюнхене, жена отдыхает в Карлсбаде! Отсюда следует, что прадед мой Арон Мееров Херсонский был весьма состоятельным человеком. Он работал ветеринаром на каком-то очень известном в Одессе конном заводе. Звучит не очень аристократически, но что поделаешь? Через несколько недель все это мнимое благополучие рухнет…

*
Не был мой прадед и транжиром: в гимназию своего сына он отправлял не на извозчике, а на «попутке» - на телеге молочника, направлявшейся в центр города. Семья жила на Дальних Мельницах. Я застал этот район еще в его первозданном виде. Как выглядит телега молочника, знаю не понаслышке. И, закрыв глаза, легко представляю себе двух ломовиков, запряженных в громыхающую на брусчатке телегу с огромными бидонами, молочника (он же и извозчик) и моего юного дедушку в гимназической форме, свесившего ноги с телеги и размышляющего о судьбах человечества, преимущественно – угнетенного пролетариата.

*
Дедушка в юности придерживался вполне социалистических убеждений, какое-то время даже состоял в еврейской социал-демократической организации «Бунд».

*

Он умер, не дожив до шестидесяти, мне тогда было четыре года, и у меня остались самые смутные воспоминания о нем. Поверх воспоминаний легли рассказы отца и немногочисленные фото.

Полосатая золотисто-черная пижама. Круглые очки. Широкое лицо. Тучная, огромная фигура. Пожалуй, это все, что сохранилось именно в детской памяти. Да, еще такие «музыкальные бокальчики», которыми звенел дедушка Роберт, пытаясь чем-то занять или унять меня. Эти бокальчики – медные, на высоких ножках, потом еще долгое время попадались мне на глаза. А затем исчезли куда-то, как и медная цилиндрическая турецкая кофейная мельница, как настольная бронзовая лампа с амурчиком на качелях, смещая качели можно было изменить наклон лампы. Скорее всего, эти, любимые мной вещи детства, просто оказались лишними в тогдашнем семейном быту.

*
Дедушке под конец жизни не повезло. Он был известным в городе невропатологом и психологом, доцентом, заведовал клиникой детских нервных болезней, которую сам основал. Был призван в армию с началом Финской кампании. Прошел всю войну, служил в чине майора начальником неврологического госпиталя, имел боевые ордена. И вот - 1949-й, 1950-й, 1951-й год. Борьба с космополитизмом, борьба с еврейским засильем в медицине… Робертом начали «заниматься»: сначала его отовсюду уволили, а потом его начали вызывать на допросы. В то время в Одессе арестовали нескольких деятелей еврейской культуры. Никто не чувствовал себя в безопасности. Один раз дедушку допрашивали всю ночь и отпустили только под утро. Второй раз его опять вызвали, всю ночь продержали в коридоре, но так и не пригласили на допрос. Дедушка вернулся домой совершенно растерянным. Несколько часов - и у него развился первый инсульт, после которого он уже не оправился.

*
Дальнейшие допросы были бессмысленны: у дедушки была афазия – нарушение речи. Папа показывал мне листочки из тетрадки, исписанные корявыми буквами. Дедушка пытался снова научиться писать. Иногда он снимал с полки какую-либо любимую книгу, открывал ее, закрывал, любовно гладил переплет и ставил на место. Читать он тоже не мог.

*
В 1955-м году Роберт умер от повторного инсульта. В момент его смерти я был с мамой в Черновцах. В поезде, на обратном пути в Одессу, мама сказала мне, что дедушку я уже больше никогда не увижу – он навсегда уехал в санаторий. Несколько лет я этому верил. Или притворялся, что верю.

Comments

[ubizza-ap-stenu.livejournal.com]

Во мне благородных кровей не вычислено, а насчёт семейных или родовых традиций, то они были старательно замалчиваемы в семье идеологических работников, которым было не положено и вообще запрещено. Призрак коммунизма царствовал с мире живых, и странно не это, а скорее то, что его власть оказалась настолько недолговечной, хоть и страшной. В детстве я всерьёз полагала, что перемен не будет и курс проложен мощно.
Кстати, об именах. Дедушка моей московской подруги был известен как Лев, и похоронен под надписью на камне "Ариэль", что весьма смущает подругу, поскольку Львом он стал ввиду того, что был Лейбой. (Иврит она не знает, только буквы разобрала, что имя не то.) Учительница Б-класса, наших школьных "беков", по имени Мария Григорьевна, оказалась Малка Гдальевна, что выглядело странно - например, гинекологиня в студгородке никак не скрывала и даже подчёркивала, что она Самвеловна, отец грузин, и прятать имя-отчество не собиралась. А кто-то из моих знакомых Борисов - вполне себе Барух, "и ничего".
Это, разумеется, уже сейчас, когда не страшно.
Пусть и дальше не будет страшно. Чтобы люди были просто людьми.

[borkhers.livejournal.com]

Да, пусть не будет страшно...