verses

[borkhers]

***

Ее муж был владельцем фотоателье
на углу Полицейской и Преображенской.
когда они оставались одни,
он фотографировал ее в белье
или – во всей ее силе женской.
Альбом прятали от родни.

Это был отличный альбом. Переплет
из тисненой кожи. Застежка из меди.
как у церковной книги. Обрез золотой.
Перегорит, перемелется, переболит.
Ломберный стол. Край чашки в помаде.
Прошлое в дырах, поди его залатай!

Она щипала корпию. Перевязывала бинтом
ужасные раны. Носила фартук с косынкой.
Два красных креста – на груди и на лбу.
Легко догадаться о том, что случилось потом.
Я помню ее старухой с идеальной осанкой.
Она никогда не жаловалась на судьбу.

Он скончался после войны. Георгиевские кресты
Были проданы вскоре. На стенах этого дома
было много ценных картин. Старинный фарфор.
Никто не знал, что у хозяйки было две наготы:
под одеждой и под переплетом фотоальбома.
Там сходились коллекционеры.
Пили кофе. Мололи вздор.

Comments

[shtapskij.livejournal.com]

Уважаемый Борис Херсонский!

Мне сказали, что Вы - замечательный поэт, в чем я не замедлил убедиться. Вынесем это за скобки и поведем профессиональный разговор.

Я хочу разобрать эти Ваши стихи, критически разобрать их, и - если бы мой разбор хоть в чем-то оказался Вам полезен - я был бы очень, очень рад, ибо настоящей литературы мало, а долбать графоманов мне надоело.
Сначала пара общих замечаний.
Первое - по сюжету. Разумеется, война тут империалистическая, 14 года. Но вот после какой войны умирает фотограф - в последней строфе? Если после той же, то
переход к старухе и дорогим картинам (немедленно после продажи крестов) оказывается, несколько, как бы это сказать? - скоропалительным.
И н т о н а ц и о н н а я подача событий (в последней строфе) такова, что и смерть героя, и кресты, проданные "вскоре", но также и превращение юной санитарки в старуху происходит как бы одновременно. Может быть так было задумано, но по мне такая задумка не срабатыает в пользу восприятия стихов, а наоборот - во вред.
Второе замечание - о форме стихотворения. И не только этого, увы. И это самое трудное, что я вынужден сказать, ибо, возможно, самое обидное. Вы, и этого нельзя не заметить, весьма прилежный - (в прошлом?) - читатель Иосифа Бродского. Речь ни в коем случае не идет о какой-то эпигонской зависимости. Зависимость Вашего, чрезвычайно сформированного и - в общем и целом - самостоятельного стиля от И.Б. довольно тонкая, опосредованная, но тем не менее внятная профессиональному слуху. Это Бродский "Школьной антологии", разумеется, и всех вещей этого периода, где он - меньше лирик и больше повествователь. В предыдущей Вашей вещи о психушке это его влияние чрезвычайно чувствуется вначале, к середине уходит, и что самое приятное - совсем пропадает в заключительной, самой сильной, самой "Вашей" части.
Продолжение следут